Вся деревня удивлялась странной крыше старушки, пока первые морозы не показали, зачем ей были нужны острые колья
Уже несколько недель дом Ларисы Андреевны Коваленко не давал покоя всему горному поселку. Хозяйка, которой было пятьдесят восемь лет, по одной поднимала на крышу тщательно обструганные деревянные шесты, обостряла их и закрепляла под разными углами. Издали казалось, будто старый дом выставил наружу десятки деревянных игл и приготовился встретить невидимого врага. В сырое ноябрьское утро, когда мерзлая земля хрустела под ногами, а дыхание белело в воздухе, у калитки появилась Галина Степановна. Соседки прожили рядом более двадцати лет, однако теперь лицо гости выражало не дружеское беспокойство, а едва сдерживаемое возмущение.
Лариса открыла дверь не сразу. За решительным стуком она поняла, что разговор снова пойдет о крыше.
– Лара, ты наконец-то объяснишь, что это устроила? — вместо приветствия потребовала Галина Степановна и указала на торчащие шесты. – Катя уже неделю не приносит тебе почту. Боитесь проходить под стеной: вдруг одна из них свалится ей на голову. Твои письма так и лежат в отделении.
Холодный порыв дернул шаль на плечах хозяйки. Лариса плотнее запахнула куртку и спокойно предложила соседке зайти, согреться чаем с ягодным вареньем. Но только отмахнулась.
– Не за чаем я пришла. Люди уж чего только не говорят. Одни решили, что после смерти Павла ты не оправилась, другие и вообще считают тебя безумной. Разве при здравом уме человек превратит собственную крышу в частокол?
Имя покойного мужчины отозвалось привычной болью. Павла не стало два года тому назад. После него остался дом, который супруги возводили вдвоем, когда были молодыми и верили, что семейное счастье можно сложить так же надежно, как стены: бревно к бревну, венец к венцу. Лариса сцепила пальцы, не позволяя дрожью выдать ее.
— Бревна останутся, — сказала она. — Дом мой, участок тоже мой.
— Пока местная администрация не решила иначе. За самовольную конструкцию тебе выпишут такой штраф, что чуть не сдастся. Моя Юля теперь делает большой крюк, чтобы не идти мимо твоего двора. Говорит, здесь стало жутко.
Еще недавно Ларису Андреевну уважали все вокруг. Павла считали непревзойденным плотником, а она помогала при храме, устраивала благотворительные ярмарки и пекла пироги к общим праздникам. Теперь многолетнюю добрую славу перечеркнуло слово «сумасшедшая».
— Я не сошла с ума и колдовством не занимаюсь.
– Тогда скажи, зачем все это? Одни думают, что ты от нечистой силы отгораживаешься, другие говорят о каком-то новом ремонте, третьи уже придумали тайное общество.
Лариса посмотрела на кровлю. На фоне низких облаков острые сливочки казались особенно суровыми. Каждую шест она выбирала сама, каждый срез проверяла по собственным измерениям, а расстояния между опорами мерила не один раз. Здесь не было ни случайности, ни капризы.
– Это защита.
– От чего?
– От того, что скоро придет.
Галина Степановна отступила, будто услышала окончательное подтверждение своих подозрений. Посоветовав соседке обратиться к врачу в ближайшем большом городе, она удалилась. Лариса заперла дверь, прислонилась к ней спиной и долго не двигалась. За окном две женщины у колодца живо переговаривались и то и дело поглядывали на ее крышу. В маленьком поселке слухи всегда обгоняли ветер.
На кухне она поставила на плиту эмалированный чайник со сколом у носика. Павел много раз обещал заменить его, но не успел. На массивной столешнице до сих пор виднелся круг от его любимой чашки, а рядом тянулись царапины от ножа, которым он каждое утро нарезал хлеб. Почти три десятилетия совместной жизни оставили следы каждой вещи. Телефонный звонок раздался так резко, что Лариса вздрогнула. В трубке послышался встревоженный голос дочери.
За последние недели крыша забрала у Ларисы почти все силы. Она сама отбирала сухую древесину, поднимала заготовки, снова и снова проверяла расстояния и закрепляла каждую деталь так, как они с Павлом когда-то обсуждали. Пальцы болели, плечи ныли, вечером тяжело было разогнуть спину. Но остановиться она не могла. Следовало закрыть глаза, как появлялся тот же рев и выразительная картина дома, способного устоять только при точном расположении острых опор. Именно поэтому ни насмешки, ни одиночество не заставляли его отказаться от работы. Она боялась не соседских кривотолков — страшнее было опоздать.
